Вверх


Воспоминания о матери: она никогда не говорила «я хочу», «мне надо», но всегда имела свое мнение

1176 0 17:04 / 22.12.2016

Хочу рассказать о своей маме. Хотя уже шесть лет ее нет рядом, она всегда будет для меня самым дорогим человеком, с которым я ощущал истинное духовное родство.


Вместо свиданий концлагерь


Ее отец Александр Фрацман родился в Бессарабской губернии. Он старший из десяти детей в семье, где как минимум четыре поколения мужчин были православными священниками. По уверениям кишиневских генеалогов, фамилия Фрацман молдавско-румынского происхождения: «фрацма» означает «друг».


Дедушка окончил Кишинев­скую духовную семинарию, однако затем поступил на медицинский факультет Тартуского университета, стал врачом, был полковым лекарем в белой Северо-Западной армии в годы Гражданской войны, награжден орденами святого Владимира и святой Анны.


Мамина мама Прасковья Боровская родилась в Минске, во время Первой мировой войны работала сестрой милосердия в действующей армии, потом в Северо-Западной армии белых, где познакомилась с будущим мужем. Оба в начале двадцатых годов были интернированы в польский концлагерь, выйдя из которого остались в Польше. В маленьком городке Слупца недалеко от Познани и появилась на свет моя мама Лариса Фрацман.


Дедушка занимался врачебной практикой, бабушка вела домашнее хозяйство. Мама пошла в польскую гимназию, однако Закон Божий изучала у православного священника, учила иностранные языки, прекрасно играла на фортепиано.


В 1930-е годы ее отец уехал к родственникам в Бессарабию и не вернулся. Через некоторое время связь с ним оборвалась. Его дальнейшую судьбу пока не удалось проследить. Предполагаю, что его репрессировали после присоединения Бессарабии к СССР. Мама хранила письма отца, но была вынуждена уничтожить их в 1940-е годы, когда контакты с заграницей в нашей стране, мягко говоря, не поощрялись.


Драгоценности обменяли на продукты


Чтобы содержать дочку и себя, бабушка стала коммивояжером. Началась война, оккупация. Всех евреев согнали в гетто и вскоре расстреляли. После русская диаспора распалась: кто-то отправился в Америку или Австралию, кто-то остался в Польше, а мои дорогие женщины решили вернуться в Россию. Она же встретила их неласково.


По данным общества «Мемориал», Лариса Фрацман в 1945 — 1949 годах была интернирована в проверочно-фильтрационный лагерь НКВД № 283Ю, который находился на территории нынешней Тульской области. Подробностей не знаю, есть лишь данные о том, что в конце 40-х годов мама и бабушка оказались в Гомеле, где жили наши родственники.


Бабушка большую часть фамильных драгоценностей зашила в плечики шубы, которую в России украли. Остальные драгоценности обменяли на продукты. Очень обидно было позже видеть на гомельских женщинах свои кольца, сережки, браслеты.


Бабушка не смогла устроиться на работу и не получала пенсии, находилась на иждивении у мамы. Конечно, она не сидела без дела: вела домашнее хозяйство. Имея «заграничный» художественный вкус, стала модной портнихой. Вот только не могли взять в толк представительницы гомельского бомонда, почему у одних дам она брала заказы, а другим отказывала. А все объяснялось просто: бабушка не умела кроить и шила по своей фигуре...


Мамино знание иностранных языков, равно как и искусство игры на фортепиано, в послевоенном Гомеле оказалось невостребованным. Она устроилась на электротехнический завод, начала работать нормировщиком в цеху.


Пять десятилетий в радости и согласии


Здесь она познакомилась с тридцатилетним технологом Левой Айзенштадтом, участником войны, выпускником ЛИИЖТа, который приехал в Гомель по распределению. Невысокий, активно лысеющий, он настойчиво ухаживал за красивой, стройной, молодой женщиной. И добился успеха. Последним препятствием стала бабушка, чье расположение завоевать было непросто. Но и эта крепость была взята. 31 июля 1954 года родители расписались, отпросившись на несколько часов с работы, а через полтора года на свет появился автор этих строк.


Мои родители прожили более полувека в любви и согласии, как это ни банально звучит. При этом они были очень разными: папа — сангвиник и экстраверт. Если он был мотором семьи, то мама — ее сердцем и душой. Ни для кого не было секретом, что именно она была главной в нашей семье, но не демонстрировала этого.


Родители жили скромно. Перед глазами стоит картина: поздний вечер, мама сидит в кресле и штопает носки, чулки, майки, садится за старинную швейную машинку «Зингер», чтобы поставить заплатку на брюки сына. Делала это она настолько виртуозно, что следы работы были незаметны.


Будучи перфекционисткой, во всем стремилась к совершенству: от чистоты квартиры до сервировки стола. Каждая вещь лежала строго на своем месте, каждая баночка варенья закрывалась крышкой из пергаментной бумаги, завязывалась особой тесемочкой и подписывалась.


Мой лучший друг Володя Литвинов, сейчас заместитель директора областного краеведческого музея по научной работе, до сих пор с восхищением вспоминает наши семейные воскресные обеды, на которых он бывал в школьные годы. «Помню легкое смущение, которое первоначально испытывал, усаживаясь за стол, сервированный серебряными ложками, вилками и ножами, изящной посудой, едва ли не кузнецовской работы, — говорит он. — В центр стола ставилась большая супница, из которой серебряным половником ароматный дымящийся бульон разливался по тарелкам. На смену первому приходили салаты, второе...


И руководила всем этим дейст­вом, приобретавшим поистине магический оттенок, Лариса Александровна. Никогда не проявляя бурно эмоций, со сдержанной улыбкой и немногословием, она создавала вокруг себя некую душевную ауру, которая своей благодатью и благожелательностью как бы обволакивала всех находящихся за столом, создавая неповторимую уютную атмосферу. Я чувствовал, что нахожусь дома...»


Совесть, честь, долг


Родители всю жизнь несли крест ухода за родными и близкими. Долго болела и была последние годы парализована моя бабушка, у нас жила ослепшая папина тетя Белла, потом настал черед перенесшей инсульт маминой тети Нины. Квартиры теток отошли государству, причем родители делали перед этим в обеих квартирах ремонт! Им и в голову не приходило попытать­ся оставить жилье в своей собственности. «Святые люди», — говорили про маму и папу знакомые. А еще как бы ни было тяжело, мама никогда не жаловалась на жизнь, на судьбу.


У нас всегда было много книг. Мама любила классическую русскую литературу, особенно Чехова, музыку Чайковского


и Шопена, песни в исполнении Вертинского, Бернеса и Утесова, балет (особенно Уланову, Плисецкую, Васильева и Максимову), живопись импрессионистов, фильмы раннего Михалкова и... полевые цветы. А еще они с папой много путешествовали: побывали в Крыму и на Кавказе, в Закавказье, Прибалтике, Средней Азии, вот только до Байкала не добрались.


Я всегда ощущал духовное родство с мамой. Мы оба меланхолики и интроверты, часто задумывающиеся о смысле жизни и бренности человеческого бытия, предпочитающие хорошую книгу шумной компании.


Мама никогда не повышала голос, никогда не говорила «я хочу», «мне надо», но всегда имела свое мнение, которое не навязывала окружающим, уважительно относилась к людям другой нацио­нальности или веры, главными понятиями для нее были совесть, долг, честь, правда.


Не всякий интеллигент интеллигентен, не всякий интеллигент­ный человек — представитель интеллигенции. Может, это покажется нескромным, но для меня образцом интеллигентности была моя мама, хотя она и не имела высшего образования.


И еще. Если правда, что внутренний мир человека отражается на его внешности, то мама была тому лучшим подтверждением: она и за 80 была удивительно красива.


Обладая безукоризненным художественным вкусом, приучала к чтению, водила на выставки, концерты классической музыки, в театр. Но главное — мама была для меня нравственным авторитетом. Я и сейчас, собираясь что-либо делать, думаю: «А что сказала бы мама?» Как она сумела сочетать строгость и ласку, требовательность и нежность, принципиальность и любовь? Увы, мне, как отцу, это не всегда удавалось.


Памятник нашей взаимной любви


Мои духовные связи с родителями, особенно с мамой, всегда были очень прочными. Двенадцать лет я жил и работал в Мичуринске Тамбовской области, и каждые 5 — 7 дней, а то и чаще, писал письмо домой, рассказывая о радостях и горестях жизни, о прочитанном и увиденном. И вот на 50-летие получил в подарок от родителей — все свои 607 (!) писем, бережно сохраненные ими. Думается, что эти письма — памятник нашей взаимной любви.


Не секрет, что мужчины выбирают жен, ориентируясь на образ своей матери. Я не был исключением и рад, что не ошибся, а родители были довольны выбором сына. И, конечно, мама стала прекрасной бабушкой, которую Даша и Федя обожали, всегда приходила на помощь нашей семье, оказывалась рядом в трудную минуту. Ну а потом мы старались во всем поддержать родителей. Жаль, что поухаживать за мамой нам пришлось недолго...


Иногда мучительно думаю: «Что-то важное забыл сделать». Потом вспоминаю: «Забыл по­звонить родителям!» И сразу же вспоминаю другое: мама и папа недоступны. Навсегда. Осталась только память. Память о маме все время со мной.

Фото из архива автора

0 Обсуждение Комментировать