Вверх



Живу на премию Бога

1048 0 11:13 / 24.01.2008

_SuhorukovОн приехал в наш город тихо, без рекламы и афиш.


Приехал на бенефис своей сокурсницы по ГИТИСу — актрисы Гомельского областного драмтеатра Наталии Задориной. И когда уже в самом конце представления вышел на сцену — это стало полной неожиданностью для зрителей.
Зал буквально взорвался аплодисментами. “Мы пролетим по жизни, раздвигая облака проблем...”, — говорил он вдохновенно и искренне, а зал рукоплескал, не умолкая.И уже назавтра в уютном театральном фойе мы, беседуя с этим знаменитым актером, узнали о его непростой судьбе,прониклись его глубокой жизненной философией, почувствовали его тонкую душу. И еще раз убедились: чем умнее человек, тем проще и доступнее он в общении. Наш сегодняшний гость — заслуженный артист России Виктор СУХОРУКОВ.



— В одном из интервью вы сказали: “Я артист маленький, зато хороший”. Приятно было, как восторженно принимали вас в Гомеле или вы избалованы вниманием публики и воспринимаете это как должное?
— Я ведь уже немолодой человек, чтобы обретать червоточину от славы. Тем более что слава — это из области гения, из области вечного, из области чего-то энциклопедического. По молодости, когда обрушивается популярность, она растворяется и исчезает в одночасье, мгновенно. Так вот, если бы я эту популярность обрел, когда был еще неокрепшим птенцом, наверное, либо спился бы, либо сошел с ума, либо возомнил о себе, что я царь-бог. Вряд ли со мной это уже произойдет. Сегодня я даже к критике спокоен. Потому что знаю, что чего стоит. Я самокритичен, ответственен, дисциплинирован. Я — садомазохист в своей профессии.
Почему меня так встретила гомельская публика? Не знаю. Приятно мне? Очень! Люблю я популярность? Да! Угнетает она меня? Нет! Откажусь я от нее? Да никогда! Потому что знаю: как она приплыла, так и уплывет. Не хочу искусственно удерживать внимание публики. Ведь внимание и любовь — разные вещи. Вот обрести и завоевать любовь зрителя — это подороже будет, чем просто популярность.
— Что такое, по-вашему, чувство собственного достоинства? Может ли человек с пустым кошельком чувствовать себя свободным?
— Думаю, что благополучие, состоятельность, материальная обеспеченность не дают свободы. Наоборот, чем человек больше существует в капитале, тем он зависимее, закабаленнее. Но это вовсе не значит, “нищий — но свободный”. Мы живем в таком мире, где существует понятие “деньги”. Когда я работал в театре комедии, у меня назревал юбилей — мое 50-летие, и я просил у руководства разрешить мое некое действо, чтобы отчитаться перед Богом, людьми и друзьями за свою прожитую жизнь. Мне мотали нервы, лукавили и в результате наговорили столько неприятностей, что я понял — все это отговорки. А еще страшную мысль допустил, что они просто ненавидели меня за мои успехи в кинематографе. И я бросил академический театр и под гимн собственных матерных слов вышел за ворота академической структуры. Покинул северную столицу (Ленинград, кстати, принял меня, но не полюбил, и я жил эти 27 лет, можно сказать, в доме, в котором меня не любили). Сел в “Красную стрелу”, и сегодня я — московский человек.
Куда я помчался? Не знаю. Помчался, чтобы сохранить чувство собственного достоинства. Помчался за свободой. Хотя мчался в никуда, в неизвестность. Это теперь могут рассуждать: да, конечно, зазвездился, завыпендривался, почему бы не хлопать дверями, когда у него все в порядке? Нет, все было не в порядке. Уверяю вас, мелькание на экране — это не значит благополучие в жизни. Мы все равно существуем в постоянной тревоге — что будет завтра? И вот я ехал в никуда, но знал, что я свободен, я ничей. Разберусь, не дам себе пропасть, потому что я уже ту жизнь прожил, и знаю, что за бортом тоже живут люди. Знаю, что если у меня не сложится на этот раз творческая история, я сочиню другую биографию. И буду ею жить. Почему? Жить люблю. И вот любовь к жизни — это и есть свобода.
— Это правда, что вы работали и грузчиком, и посудомойщиком с дипломом ГИТИСа?
— Это был мой трагический и счастливый период в жизни. Я задавал себе вопрос — почему? Сам называл себя алкоголиком. Пил, заканчивал и снова начинал. Потом понял: моей душе было тесно в моей плоти. Я вином раздвигал эти ребра к чертовой матери! Конечно, был необуздан, неуправляем и, естественно, опасен. Но это дело прошлое, и я об этом с иронией рассказываю, потому что это не испортило мне жизнь. Когда меня выгнали из театра, я был тунеядцем, грузчиком, хлеборезом, посудомойщиком. Бабушки приходили в кафетерий, пили кофе за 22 копейки, я с ними общался…
— Может, это и была копилка опыта?
— Это было испытание. Другой человек на моем месте сломался бы, измучился бы этим унижением и сгорел. А я, наоборот, в этом находил романтизм, какую-то прекрасность жизни.
— На тот момент вы думали, что состоитесь еще как актер? Это долго продолжалось?
— Нет, недолго, где-то около двух лет. И вдруг мне показалось, что я совсем один. Как будто весь мир не против меня, а без меня. Я сидел в многолюдном месте в Петербурге, наблюдал за окружающей меня действительностью: шли люди, ехали троллейбусы, мигали светофоры, хлопали двери магазинов. Шум, гам, бибиканье. Птицы, шуршание, шелест жизни. Все это без меня! Как будто я отсутствую. Я говорю: эй, люди! Эй, мир, я же здесь! Но чувствую какое-то стекло между миром и мной. Сначала расстроился, обиделся, а потом подумал: как интересно! Меня охватили восторг и любопытство: как же так, они не знают, что я подсматриваю за их жизнью, наблюдаю, как они живут без меня! А потом понял: если вы обходитесь без Сухорукова, если я вам не нужен, ну и черт с тобой, мир! Я буду жить без тебя! Обойдусь! И ушел. Затаился, скрылся, спрятался.
Мне показалось, что я изобрел свой мир, который существовал, как мыльный пузырь в своем пространстве. Я собирал себя и строил, готовил к тому, что назову потом третьей жизнью. У меня сегодня третья жизнь. Она не похожа ни на ту первую, которую можно назвать по-горьковски “Детство. Отрочество. Юность”, ни на вторую, где я рухнул, ударился о дно и подчас получал несправедливо удары судьбы или даже не судьбы, — эти удары на меня обрушивали люди. Кто от зависти, кто от презрения, кто от слабости, а кто действительно хотел меня свернуть в бараний рог, но вряд ли у них это получилось бы, потому что я люблю Родину, обожаю жизнь, не обижаю людей. Я очень люблю человечество. И поэтому имею право разговаривать с ним на равных, без подобострастия, лизоблюдства, а это многим не нравится. Но я тогда этого не понимал. Это я сегодня так рассуждаю. А по сути дела я так просто жил и все. И поэтому не озлобился, не захлебнулся желчью.
И однажды был день, когда я сидел пьяный с выключенным телефоном, в окурках, одетый в спецовку. И услышал голос: “Ну что, устал?” И я ответил: “Устал”. “И как будем жить?” “Не знаю”. “Ты хочешь туда, о чем мечтал раньше?” “Конечно!” “Ну, тогда раздевайся, помойся, ложись спать. Утро вечера мудренее”. И я лег спать, а может, просто упал и не заметил. Проснулся и начал жить другой жизнью — в забвении, тишине, одиночестве. И вот этот период длился около трех лет. Ничего не происходило в моей жизни. И тут появился Мамин с фильмом “Бакенбарды”. Потом на горизонте чудесным образом возник Балабанов, с которым мы на сегодняшний день сделали уже 6 фильмов. Именно он сделает меня популярным. Но это уже другая история.
— Вам приходилось играть роли бандитов, мерзавцев, отморозков. Какую же силу надо иметь, чтобы пропускать все это через себя! И вдруг — роль Павла I, который в вашем исполнении не вяжется с хрестоматийным образом. Он получился у вас человечным. Как удалось такое перевоплощение, и как эта роль на вас легла, нашла вас?
— Режиссер Мельников пригласил меня на роль, мы встретились с Олегом Янковским, он одобрил этот выбор. И все равно начались интриги. Оператор-постановщик предлагал свою кандидатуру. Была борьба без меня, за моей спиной. Меня там и чехвостили, и пачкали только с одной целью, чтобы был другой. Вместо того, чтобы хвалить, пропагандировать свою кандидатуру, они пачкали Сухорукова. Я пережил тяжелые моменты перед тем как “поздороваться с Павлом Петровичем”. Мне это надоело, и я сказал себе: если утром этот вопрос не решится, откажусь от роли. Слава Богу, утром все было спокойно.
Съемки шли очень трудно до первого просмотра материала. Как только через две недели в первый раз отсмотрели материал, я приехал на съемочную площадку в Павловск и не мог понять, что происходит: все мне улыбаются, все со мной нежны, даже оператор-постановщик, который в упор меня в этой роли не видел. Я, может, запрещенные вещи рассказываю, да Бог с ним, это уже в прошлом. Только, поверьте, говорю это без злобы, без мщения. Только как факт.
Как удалось? Это мое правило, я так работаю над ролью. Дайте мне роль самого отпетого негодяя, самого кровавого убийцы, я сначала становлюсь исследователем этой персоны, собираю материал о ней, потом следователем — допрос веду, из следователя перехожу в область адвокатуры и уже из адвоката становлюсь сторонником этого человека. Влюбляюсь в этого персонажа. Чтобы обрести обаяние этого образа. Зачем оно мне нужно? Чтобы поманить зрителя к себе, чтобы этим обаянием вызвать зрительский интерес. Меня спрашивают иногда: как же так, ты играешь подлеца, а у людей вызываешь улыбку?
— Это правда, что, снимаясь в фильме “Про уродов и людей”, вы попали в психиатрическую клинику?
— Это как раз тот случай, когда любовь к персонажу мне дорого стоила. Однажды в час ночи я приехал домой с очередной съемки, сижу и говорю: как я тебя ненавижу и повалился на подушку. Где-то часа через два проснулся, смотрю: на мне пальто, кепка. Представляете, какая борьба внутри меня?! Я не вживаюсь в роль, — это глупо. Это шизофрения. Я вторгаюсь в роль, внедряюсь в нее, ею управляю. А в этом фильме человек Сухоруков сопротивлялся образу, персонажу, а актер Сухоруков должен был его любить. Вот меня и вырвало бессоницей и запоем. В результате меня 12 дней возили из “дурдома” на съемки. Вот до чего дошло!
— Какой вам показалась Америка, когда вы увидели ее изнутри?
— Был я в Америке три раза. Первый раз, во время съемок “Брата-2”, прожил там целый месяц. Это было прекрасное время в моей жизни — чикагская Америка мне очень понравилась. Тем что она разная, без корней. Я, не зная языка, гулял там по стритам и авеню и чувствовал себя комфортно, уютно и небоскребы не давили на меня, а словно охраняли. Второй раз был в Нью-Йорке три дня вместе с коллективом “Би-2”, Чичериной и “Сплинами”. Вот тут я нагулялся по Бродвею! Даже забрел в Гарлем, куда не советуют ходить простому смертному (“зарежут — убьют — разденут”!). Никто меня там даже не зацепил. Забрел и вышел спокойно. И третий раз мы были на гастролях со спектаклем “Игроки” Олега Меньшикова. Выступали в Бостоне, давали три спектакля в Нью-Йорке. Зрители были в диком восторге, признавались нам в любви и говорили, что в основном ходят на мюзиклы, а тут увидели настоящее театральное зрелище и мне даже показалось, что были среди них и те, кто задумался: а, наверное, не все так плохо в России, раз они привезли такой (!) спектакль.
Привели меня в гости в ресторан “Русский самовар” на 5-й авеню. Мы сидели, общались с одним бывшим актером московского “Ленкома”, сейчас он — швейцар в престижной гостинице. Наверное, и место блатное, и денег он много получает, но открывает и закрывает дверцы такси и двери гостиницы. В “Ленкоме” он мог быть ведущим актером. Ко мне там подлетели две пожилые женщины. Видно, что они там порастеряли русского и обрели американского, были эклектичны даже внешне. Одна из них кликушествовала и как-то истерично восторгалась моим талантом и дарованием и так же истерично кричала, что Россия гибнет, что грядет какая-то эпидемия, что мы все скоро подохнем, а мы этого не чувствуем, что нас пора спасать. Я ее спросил: “Мадам, а вы давно были в России?” Она говорит: “25 лет назад. Больше ни разу не была и не тянет”. Я говорю: “Вот видите, вы 25 лет не были в России и знаете о какой-то эпидемии. Я только что оттуда приехал, и вы меня насторожили. Вот сижу я в вашем русском ресторане и думаю, что же там, в России, могло произойти, пока я летел через океан?”
— С Сергеем Бодровым вы были дружны? Вспоминаете о нем?
— Жалею только об одном, что дерзко попрощался при нашей последней встрече, а если быть точным, не попрощался вообще. Я просто на него обиделся за то, что он не написал мне роль в своем последнем сценарии, хотя обещал. И этот укор ему высказал при встрече в кинотеатре “Пушкинский” на премьере фильма “Кукушка”. А он мне тогда сказал: “Витя, какая роль? Ты же великий!” И я тогда еще больше разозлился. Подумал, что он ерничает. А пройдет время и я пойму, что он снимал свое поколение. То, что ему было близко и понятно. И отлично понимаю, что он меня побаивался, что он робел и уважал меня действительно. Он ценил меня и как человека, и как актера. Я это почувствовал еще в чикагской экспедиции во время съемок фильма “Брат-2”.
Так вот, после окончания фильма он стоял на улице перед выходом из кинотеатра. Я вышел и увидел его курящий профиль, подошел к продюсеру, поблагодарил за картину. Заметил: Сергей ждал, что я подойду, что-то скажу или хотя бы попрощаюсь. А я этого не сделал. Вот с этим и живу.
Он был действительно полноценным гражданином Земли. Был умницей, интеллигентным и очень приятным человеком. И если я все это сейчас перечисляю, то стыдливо перечисляю только потому, что скажут: ну, конечно, исчез человек, вот вы ему и поете дифирамбы, как ленты рисуете на венках. Не хочу этого делать, но в моей жизни он был действительно хорошим другом. Жаль только, что мы мало общались. Тем, что он был в моей биографии, горжусь!
— Задумываетесь о старости? Каким бы вы видели себя, допустим, в 80-летнем возрасте?
— Недавно встретил знакомого актера. Ему 83 года. Ну и живчик! И такой поджарый, и спина-то у него рыцарская! Спрашиваю: как вам это удается? Он — мне: а я планирую жизнь на 15 лет вперед, и когда 15 лет проходит, снова планирую.
Я живу одним днем и не планирую жизнь на будущее. Но я — победитель: живу сегодня дольше, чем мама. Даже сказал однажды, что живу за себя и за нее. Мне 53, а я и не жил, и не надышался, и не нагулялся. Я не устал. Если доживу до восьмидесяти и не буду чувствовать усталости, категорически буду спорить со смертью!
— Вы снимались в фильмах Егора Кончаловского, Павла Чухрая, Алексея Балабанова и у многих других. Легко ли работается со знаменитостями такой величины?
— Соглашаясь на ту или иную творческую встречу, я иду за интересом собственным. Меня приглашают, я думаю: ага, значит, я им интересен, я им понадобился. Главнее не их приглашение, а то — куда зовут, что я там буду делать, зачем я им понадобился? Бывает, неизвестный режиссер, трудный режиссер, ломает тебя, мучает, ищет тебя нового, словно хочет открыть тебя того, каким ты себя и не знаешь. И когда уже думаешь: да будь проклят весь белый свет, оказывается, а ведь я — совсем другой. Именно этого режиссера любишь больше.
— А с Ренатой Литвиновой, например, не сложно было? Вы такой эмоциональный, быстрый, а она такая спокойная, медлительная…
— Она медлительная? О-о-о! Эта дама себе на уме! Я снялся в ее фильме “Богиня” и скажу вам одно: она обманула, предала меня. Она позвала меня на роль, я прочитал сценарий и сказал: роль не закончена. Она сказала: “Я допишу”. Дописала. Работали с ней, как свадьбу гуляли. Но когда закончился наш тандем, и всю власть она взяла в свои руки, уже на озвучивании своей роли я понял: мало того, что она вырезала дописанную сцену, она вырезала и сцены, которые были в том сценарии. В результате я увидел фильм, в который не приглашался. Она, хозяйка-барыня, увлеклась ролью режиссера и начала переписывать все на ходу. В результате фильм получился под тем же названием, но другой. И каким бы гениальным он ни случился, но я давал согласие на другую историю, на другой сценарий. Режиссер может так относиться к зрителям: вот я вам даю, а вы ешьте. Хотите — хвалите, хотите — ругайте. Но с актерами так не поступают. Потому что нас зовут не на праздник, а в содружество, в союзничество.
— В кино вы нарасхват, а в театре реализованы?
— Я не сторонник государственного театра в том виде, в котором он существует сегодня. Ушла прежняя страна. Идеологическая. Я говорю о России. Ушли те правила и законы. Но ничего не изменилось: театр остался прежним. Он тоже должен реформироваться, учитывая текущий момент. Актеры должны быть в движении. Не бороться с чиновниками, режиссерами, а быть в пути. Мой чемодан и коврик всегда со мной. Конечно, хочется какого-то покоя, равновесия, стабильности. Но я никогда больше не стану академическим чиновником, потому что актер в академическом театре — чиновник, а не творец.
Галина Волчек пригласила меня в “Современник” ввестись в старые спектакли, я сказал: не пойду, потому что это моя позиция. Вот сейчас с Караченцовым случилось несчастье — вводят другого актера. Это политика государственного театра. А я про себя подумал: висит картина Ван Гога, и вдруг — ну не нравится сотруднику музея цвет неба или цвет подсолнухов. “Я считаю, что слишком они желтые, дайте-ка я их сделаю немножко другими”, — мы же себе этого не позволяем! Потому что он — автор, он — художник! Если я с нуля сочиняю роль, вынашиваю ее, трачу на это 7-8 месяцев жизни — премьера! праздник! бокал шампанского! — но что-то в жизни вдруг происходит, случается сбой, и в два дня вводят другого актера: “В связи с производственной необходимостью”. Это как-то нечестно. Не нужен мне такой театр. Это неправильно. Потому что тогда попахивает производством, дымом из труб, каким-то горелым маслом. Много приглашений у меня сейчас антрепризных. Очень осторожно вчитываюсь, вглядываюсь, вслушиваюсь, чтобы сделать неошибочный выбор.
— Признайтесь, вы человек тусовочный или одиночка?
— Одиночка. Однажды я спросил одну женщину, которая работает бухгалтером в большом тресте: почему вы не ходите в театр? Она говорит: я так устаю от людей, мне бы прийти домой, побыть одной, попить чайку, посмотреть телевизор, книжечку почитать. Так и я. У меня даже нет обоев в квартире. Все ровно и чисто. Уютно, красиво, но весь мой бытовой мир без деталей.
Тусовки люблю, но редко там бываю. Во-первых, потому что устаю, во-вторых, любая тусовка, любое многолюдие творческое — это легкое лицемерие, это флерное кокетство, комплиментарность с душком. Там бесполость поведения, неуловимый парфюм. Да, этот тусовочный мир имеет запах, но его не определить и эта неопределенность мучает, угнетает и, как ни странно, отнимает силы, которые на следующий день нужны для работы. И поэтому я с удовольствием иду на эту тусовку, вихляюсь там как клоун, веду себя легко, непринужденно. Меня ни зацепить, ни оскорбить. Но редко туда хожу. Знаю, что это работа, а не развлечение и не отдых.
— Вы влюбчивы?
— Очень.
— Почему тогда у вас нет спутницы жизни?
— На первом этапе, наверное, было не до этого. Любовь была анархисткой в моей жизни. На втором этапе жил с опозданием, занимался собой. Все было стихийно, хаотично и в любви все было спонтанно и немножко по-дорожному. На третьем этапе уже можно было бы собираться и идти в ЗАГС, но я уже к тому времени привык жить той жизнью, которой жил. Вот в этом моя трагедия. Наступил период, когда я уже стал объектом подозрений, кривотолков. И уже заслужил место на страницах желтой прессы. И все фантазии имели бы право на существование, хотя это неправда, но…
Как мне сказать людям убедительно, что сегодня я мог бы начать строить образцовую семейную жизнь, показать всем тещу, жену, подушки, велосипеды, гардины, дочку в рюшках, сына в бляшках? Только мне уже кажется, что я не смогу быть хорошим отцом, потому что характер стал не отцовским. От семейной жизни, не подойдя к ней, я уже отошел. Мне есть чем сегодня заняться, я не одинок. Когда говорят: водички некому будет подать в старости, отвечаю: во-первых, не думаю, что я доживу до старости, во-вторых, захочу ли я пить на смертном одре и в-третьих, есть кому оказаться рядом в случае беды и ненастий. Сегодняшнее положение вещей в личной жизни меня устраивает.
— Чем увлечены помимо работы?
— Если все остановится, если телефон покойником будет стоять на моем столе, если мне некуда будет спешить, говорю заранее: ничего, найду себе применение. Я как бы к этому себя готовлю. И неважно, что пока не знаю, чем буду заниматься завтра, в тишине. Но знаю, что не буду раскисать, не буду отчаиваться. Не имею права. Хорошего много не бывает, и когда у меня однажды была полоса счастья (даже не полоса удач, а полоса чудес), я вдруг сказал: живу на премию Бога. Но надо быть готовым к определенному исходу. Так вот, чем я займусь? У меня есть сегодня дача, огород.
— Невероятно! Вы копаетесь в грядках?
— Еще как! Обожаю цветы, обожаю экспериментировать. Но я не мучаю природу, я фантазирую вместе с ней. В моменты депрессии, апатии, печали сразу мыслями — на дачу: вот здесь я плитку положу, тут подкрашу, тут построю теремок. Начинаю бальзаминовщиной заниматься. Успокаивает. Эта воображаемая земля будто оттягивает из тела всю дурь, и ты опять чистый, ясный, свободный, легкий…
— Раньше бывали в нашем городе?
— Волею великого события — юбилей дорогого мне человека, моей подружки Натальи Задориной — я приехал в Гомель. Никогда до этого здесь не бывал. И погода-то какая замечательная! И зал был просто великолепный! И все это было как-то по-домашнему, уютно. Спасибо директору областного драматического театра Валентине Георгиевне Роговской, которая поддерживает актеров своего театра…


Нина ЗЛЫДЕНКО, Наталья ПРИГОДИЧ


0 Обсуждение Комментировать
Загрузка...