Вверх



Репертуар ее судьбы

1492 0 06:20 / 23.07.2009
Она из тех людей, чьими вдохновением и сердцем творится культура. Деловые качества гармонично соединились в ней с демократизмом, общительностью, эмоциональной наполненностью — тем, что именуется человечностью. Так в 1965 году написала о нашей героине газета “Советская культура”. С тех пор прошло много лет, а она нисколько не изменилась. Все так же наполнена идеями и эмоциями, все так же демократична, общительна и одновременно строга к себе. Беззаветно отдана любимому театру, в котором трудится уже более 20 лет. Знакомьтесь, заслуженный деятель культуры Республики Беларусь, отличник культуры СССР, кавалер российского ордена Ломоносова и Святой равноапостольной княгини Ольги Валентина Георгиевна РОГОВСКАЯ.





НАЧАЛО


— Расскажите, когда у вас началась любовь к театру?



— С юности, но сначала это была любовь не к театру, а к артистам. Я ведь принадлежу к поколению шестидесятников, мы были по-особенному романтичными, многие мои одноклассницы мечтали стать киноактрисами. Мы покупали открытки с фотографиями кумиров, вклеивали их в альбомы. В нас тогда жил романтизм недосягаемо красивого мира.


— Кто был вашим кумиром тогда?


— После фильма “Оптимистическая трагедия” им стала Маргарита Володина. Открою маленький секрет: когда я работала в Речице заведующей районным отделом культуры, сыграла кусочек “Оптимистической трагедии” на празднике, посвященном Великой Октябрьской революции. Тогда у нас было театрализованное шествие, и я договорилась с заслуженным артистом БССР Николаем Иосифовичем Цурбаковым из драмтеатра, он сыграл Ленина на броневике, а я — комиссара в обществе матросов: в кожанке, с пистолетом.


— Помните первый спектакль, на который пришли в роли зрителя?


— Конечно! Спектакль “Ой не ходи, Грицю, тай на вечерницу”, который привез в Лельчицы, где я тогда работала, Житомирский музыкально-драматический театр. Это было некое таинство, особый мир. И я потянулась к театру. Потом, когда вышла замуж, мы с мужем стали ездить на премьеры в Гомельский драмтеатр. А когда работала в Буда-Кошелеве, уже ездила на все спектакли, причем старалась смотреть постановки всех гастролирующих театров.





АКТЕРЫ


— Чем отличается актерский коллектив от тех, в которых вам приходилось раньше работать?



— На мой взгляд, ранимостью. А ранимость — от незащищенности. Никто так, как актер, не хочет работать, чтобы самореализоваться, но именно актер сталкивается с вечной проблемой — он не занят, не сыграл роль, о которой мечтал. Его судьба полностью зависит от режиссера. Иногда роль не ложится на душу, но ее приходится играть. И вот эта незащищенность становится уязвимостью.


— Коснулась ли театра такая проблема, как текучесть кадров?


— Нет, самые стабильные коллективы — это театральные. У нас раньше в труппе было 42 человека, сейчас 50 — за счет притока молодежи. Увольнялись, конечно, но по личным обстоятельствам: в связи с замужеством или переменой места жительства. В советские времена работала Московская театральная биржа, куда актеры подавали свои заявки и туда съезжались режиссеры со всего Советского Союза, чтобы заключать контракты. Вот так, например, к нам приехала замечательная актриса россиянка Татьяна Гончарова. Кстати, мы пришли с ней в театр с разницей в один день.


— У вас есть свои любимчики в театре?


— Любя всех, при этом кого-то я люблю больше. В первую очередь за их отношение к работе. Это наша гвардия, которую мы называем золотым фондом театра. Радуюсь успехам подрастающего поколения артистов. Молодые пришли на скромную зарплату. Они никогда не станут олигархами, но они делают очень хорошее дело — служат Театру.





ЛИЧНОЕ


— Ощущаете ностальгию по Союзу?



— Очень. Репрессии, которые коснулись моей семьи, не затронули мою душу и не изменили моего отношения к великой Родине. Были отдельные люди, людишки, творящие зло. Но были замечательные личности: шестидесятники Евтушенко, Рождественский, недавно ушедший Василий Аксенов. Серость и подлость порождает не эпоха, а гражданская позиция человека, который к этому предрасположен. Моя семья — этому пример. Отца репрессировали, но во время оккупации мама не стала пособником немцев, а была партизанской связной. Вот позиция обыкновенной крестьянки. А сколько таких людей было! У нас в деревне процентов 80 мужиков увезли, но никто из их жен не изменил Родине, все были связаны с партизанами, в деревне не было ни одного полицая.


— Партийное прошлое не мешает? Думали ли раньше, что когда-нибудь будете ходить в церковь?


— Партийное прошлое мне абсолютно не мешает. С удовольствием вспоминаю время работы секретарем парткома в совхозе “Буда-Кошелевский”. Народ шел ко мне за помощью и советом. А в Бога я верила всегда. Выросла ведь в верующей семье. Обе мои бабушки — Ева и Вильгельмина — были католичками, а мама православная. Когда костелов не стало, бабушки ходили в православную церковь. Я в детстве умела креститься, читала “Отче наш” и по-польски, и по-русски. Потом польский забыла, а по-русски молитву всегда мысленно повторяла. В 1991 году я приняла крещение в Троицкой церкви в Краснодаре — там наш театр был на гастролях.





РЕЖИССЕРЫ


— В Беларуси не так много режиссеров, имеющих опыт работы в ведущих московских театрах. Один из них — народный артист Беларуси, лауреат Государственной премии СССР и БССР Валерий Раевский. Несомненно, это один из самых опытных и талантливых представителей белорусской режиссуры. И тем более приятно, что он сотрудничает с нашим областным театром. Насколько плодотворно это сотрудничество?


— Очень плодотворное. Постановки Валерия Николаевича всегда отличаются вниманием к человеку, точной разработкой характеров, философскими обобщениями. Первый спектакль он поставил у нас в 1989 году, это были “Страсти эпохи” Ивана Мележа. Потом были “Лес”, “Рядовые”, “Любимая, я должен умереть”…


Валерий Николаевич три года стажировался у Любимова в театре на Таганке, поставил там спектакль с участием Владимира Высоцкого. Это было время бешеной популярности театра: около Таганки тогда дежурила конная милиция. Любимов даже предлагал Раевскому остаться в Москве. Недавно Валерий Раевский отпраздновал 70-летие. Поздравляя его с этой датой, я сказала маэстро, что у нас три юбилея: ему — 70, Гомельскому театру скоро 70 и 20 лет нашей дружбе.


— Интересный спектакль “Пойти и не вернуться” поставил в нашем драмтеатре московский режиссер Валентин Варецкий. Чья была идея?


— Варецкого нашел Молодежный театр, а потом Валентин Сергеевич сам предложил поставить у нас пьесу. Поскольку приближалось 60-летие Победы, остановили выбор на Быкове. А Министерство культуры России, взявшее над нами опеку, предложило как раз профинансировать постановку одного из наших спектаклей. В результате появился на свет “Пойти и не вернуться”. Министерство культуры оплатило показ этого спектакля и в Москве, в зале СТД, он был хорошо принят зрителями. Думаю, и Валентину Сергеевичу понравилось сотрудничество с нашим театром: сейчас он работает над постановкой “Декамерона”.


— Хороший опыт совместной работы есть и с минским режиссером Лидией Монаковой…


— Знаю Лидию Алексеевну 25 лет, а совместно работаем с 1988 года. Первый поставленный ею спектакль у нас — “Собачье сердце”. Это был триумф! Конечно, конной милиции, как у Таганки, не было, но, поверьте, места на крыльце для очереди за билетами не хватало. После этого Лидия Алексеевна отработала два года главным режиссером нашего театра. Уйдя в академию искусств заведующей кафедрой, каждый год ставит у нас по спектаклю.





ТЕАТР


— Чем, по-вашему, современный зритель отличается от прежнего?



— Театр должен заставлять зрителя думать, размышлять, волноваться. Раньше зритель приходил в театр как в храм, а сейчас молодежь приходит развлекаться. Конечно, в этом во многом виноваты сами театры, выпуская продукцию на потребу низкопробному вкусу. Больно от нецензурной лексики и полуобнаженных тел на сцене. Очень больно от того, что зрители не стесняются приходить в театр в бриджах и в прозрачных майках.


— Не было моментов, когда хотелось все бросить и уйти?


— Бывало и такое. Особенно после распада Союза, когда появились желающие прибрать к своим рукам здание театра. Бритоголовые мальчики говорили, что им хотелось бы открыть здесь вечернее казино. Приходилось даже угрозы выслушивать. Думала, не выдержу, когда слышала назойливое: “Отдайте нам эту комнату, мы тут магазин откроем”. На все предложения такого рода я отвечала категорическим отказом — чтобы в театре открыть торговую точку? Здесь есть буфет, который обслуживает зрителей, и этого вполне достаточно!


— У вас есть самый любимый спектакль?


— “Чорная панна Нясвіжа”. Когда впервые увидела его в Минске, сказала Раевскому: спектакль обязательно должен быть поставлен на нашей сцене. Прекрасный исторический спектакль, с великолепными костюмами. И мы его сделали! Люблю также “Осенние скрипки”, “Пять вечеров”, “Волки и овцы”, “Дорогую Памелу”, “Мертвые души”, “Без вины виноватые”, очень любила спектакли “Рядовые” и “Пойти и не вернуться”, которые уже, к сожалению, не идут в театре.





ПРОБЛЕМЫ


— Ожидаете пополнения труппы за счет выпускников театрального вуза или берете людей “с улицы”?



— Выпускники академии искусств к нам не едут. И дело вовсе не в чернобыльской зоне. Не едут они и в другие области. Республиканские театры поглощают выпускников, которые потом уезжают в Москву, Питер и другие города. Нас спас придуманный с Монаковой очно-заочный курс. Берем в труппу гомельчан, в основном это люди со средним образованием, хотя некоторые пришли после вузов и даже “от станка”. Благодаря этому в нашей труппе 40% молодежи.


— В нашем городе, к сожалению, нет профессиональных критиков. Насколько это плохо для театра?


— Должна заметить, что с театральной критикой в Беларуси вообще туговато. Критиков можно пересчитать по пальцам одной руки, и все они минчане. Но минские критики в Гомеле бывают только наездами. Нужно растить своих профессионалов. Думаю, наш ведущий вуз — университет имени Ф. Скорины — мог бы взять на себя эту задачу. Вообще хотелось бы проводить встречи с актерами, разборы спектаклей, зрительские конференции.


— Сергей Маковецкий в одном из интервью рассказывал, как однажды перед спектаклем добавил в кофе коньяк. В результате после спектакля не смог реально оценить свою игру. После этого алкоголь на сцене для него — табу. А ваше отношение к этой проблеме?


— Пьяный актер на сцене — это как пьяный водитель за рулем. Во-первых, это неуважение к партнеру — работать с запахом алкоголя. Во-вторых, такой актер неадекватен, разбалансирован. Директор театра обязан принимать к нему административные меры. У нас в театре такие случаи, к сожалению, были.





ОПЫТ


— Как стали директором областного театра?



— Это было 22 года назад. Тогда в театре были непростые времена, коллектив раскололся и напоминал муравейник разбуженный, а для театра это самое страшное. Я работала заведующей отделом культуры Гомельского горисполкома, меня пригласили в обком партии и поставили перед фактом: надо возглавить театр. Когда пришла в коллектив, актеры делали прогноз, что больше двух лет не продержусь. В итоге была директором 19 лет и 2 месяца и вот уже третий год занимаюсь идеологической работой в театре.


— Не все имеют представление о работе директора, да она и не видима зрителю…


— Директор в первую очередь — психолог, должен хорошо знать психологию коллектива. Вся хозяйственная деятельность тоже на директоре. Театр ведь начинается не только с вешалки, но и с проходной. Все, что здесь крутится, вертится, светится, эксплуатируется, — вотчина директора.


Знаете, если бы не театр, я была бы совершенно другой: возможно, глубокой старухой, обремененной печалями и болезнями.





ДЕТСТВО


— Вы единственный ребенок в семье?



— У меня есть младшая сестра, она уехала в молодости на целину, вышла замуж и осталась жить в Алтайском крае.


— Ваше детство пришлось на войну. Что больше всего запомнилось?


— В 41-м я была пятилетней девочкой. Хорошо помню, как отступали наши, помню, у нас на огороде росла ольха, под которой лежало много раненых. Запомнилось, как все бегали: командир и медсестры, теперь я понимаю, что это командир, потому что у него планшет был. Они торопили: “Быстрей-быстрей, сейчас немцы придут”. От нашей деревни до Днепра было 20 километров, надо было успеть переправиться через реку. Была жара страшная, мухи, окровавленные перевязанные ноги — это как будто сфотографировано памятью на всю жизнь.


Еще запомнилось, когда расстреляли бабу Зину с ее дочкой, мы с моим двоюродным братом спрятались за полог. Отчетливо запомнила момент, когда немец пистолетом отвернул штору и увидел нас, напуганных до смерти. За шкирку выкинул нас оттуда. Добрый немец оказался — пожалел детей, не расстрелял. Помню, когда жили в лесу, были облавы, и мы потеряли маму. Потом бабушка нашла нас с сестрой, с которой мы ушли далеко пешком, в другой район. Мы шли с ней несколько дней и когда вернулись в нашу деревню, я увидела свою куклу. У меня единственной на всю деревню была настоящая кукла, помню, тогда она лежала неестественно — головы практически не было видно. Я потянулась ее взять, но вдруг отпрянула: она могла быть заминирована. Можете себе представить — ребенком я уже знала об этом!


Послевоенные годы — это голод. Не знаю, откуда у нас в колхозе появились овцы. Это, наверное, был 47-й год, самый голодный. Овцы ходили где попало. Одна из них упала и лежала в канаве, умирала. Уж не знаю, как я ее вытащила оттуда и притянула волоком домой. Обложила соломой, накормила последним житом. Мама меня тогда била, наказала страшно, я плакала и она вместе со мной, но овцу не выгнала. Мы ее выходили и потом сдали в колхоз.


— А школьные годы чем памятны?


— В школе из-за войны мы были переростками. Когда оканчивала школу, мне шел 19-й год. В меня был влюблен одноклассник Женька Шелюто. Он прекрасно знал математику, на выпускном экзамене дал мне возможность списать. Женя поступил в Ленинградское авиаморское училище, после второго курса его перевели в Николаев. Он летал на реактивных самолетах и садил их на корабли — наши первые авианосцы. Уже работая в Лельчицах, я получила письмо с сообщением о том, что Женя потерпел крушение. Он катапультировался, но сильно ударился головой. Был комиссован из училища. Потом поступил в горный институт, но вскоре умер…





КОРНИ


— Вы ведь оставили фамилию отца в память о нем?



— Отец работал директором школы, был арестован в 1937 году. Практически я его не помню: мне было тогда два с половиной года, а сестре 8 месяцев. Отцу инкриминировали то, что он якобы писал письма молоком в Польшу родному брату, что у него был детекторный приемник и он слушал польскую радиостанцию. После ареста мы больше ничего о папе не слышали. Мама говорила, что несколько писем от него получила из Благовещенска. Когда настала хрущевская оттепель, я решила узнать о судьбе отца, написала письмо на имя генерального прокурора СССР. Узнала, что он сидел в тюрьмах Омска, Томска, умер 14 февраля 1942 года в Благовещенске от крупозной пневмонии. К слову, в нашей деревне Ново-Кузнечная жило много католиков, и отец — не единственный репрессированный, арестовали тогда человек 20 с польскими фамилиями.


— То, что отец был осужден по политической статье, отразилось на вашей судьбе?


— После войны в институт принимали в первую очередь детей фронтовиков. А я в автобиографии писала “дочь политического заключенного”. Дважды меня не приняли в институт по этой причине. Поняв, что в технические вузы мне дорога закрыта, поступила в Московский библиотечный институт — уже во время моего студенчества его переименовали в институт культуры.


— Тем не менее в комсомол вас приняли?


— Да, как ни странно. Наверное, потому, что мой родной дядя по маминой линии был партизаном. И мы с мамой всю войну пробыли в партизанском отряде в лесу. Мама очень боялась, что из-за ее брата захватчики нас могут расстрелять. А другие родственники пострадали. Фашисты схватили жену моего дяди с сынишкой, которому тогда было годика три, завезли в Ручеевку, это в четырех километрах от нашей деревни. Сначала держали тетю в тюрьме, потом издевались над молодой красивой женщиной: завезли в лес, раздели донага. Один полицай, очевидец той страшной трагедии, после рассказывал: мальчик начал кричать и убегать, но его догнали, ударили прикладом по голове, положили матери на грудь и прикололи штыком. Две недели они так и лежали в лесу. Полицаи думали, что дядя придет, не выдержит. Позже он сам мне рассказывал, что друзья его связали, боялись отпускать, ведь там наверняка была засада. Всех маминых двоюродных сестер завезли с детьми в Брагин и расстреляли, потому что их мужья были в партизанах.





СЕМЬЯ


— Расскажите о своем муже.



— Александр Александрович Ревенок родом, так же как и я, из Лоевского района. Он окончил медучилище, работал заведующим сельской больницей, потом его избрали секретарем райкома комсомола. Мы познакомились, когда я в Лельчицком райкоме комсомола работала, он — в Лоевском. Поженились. В этом году 1 июля 30 лет исполнилось с тех пор, как мы переехали жить в Гомель, муж работал начальником управления профтехобразования. Поженились мы в 1956 году, прожили вместе более 50 лет. Когда мужа не стало, первое время было ощущение, будто это не со мной произошло, а теперь, за что ни возьмусь, все напоминает о нем…


— Сейчас ваша семья — это...


— Дочь, внук и внучка Владислава. Владиславе на 10-летие я подарила микроскоп, и сейчас она рассматривает ножки, брюшки и крылышки всяких насекомых. Ей передалась моя любовь к животным, она не боится взять в руки ужа, ей жалко всего живого.


Ну и театр, разумеется, тоже моя семья. Я всегда говорила, что у меня две семьи — одна маленькая и одна — большая, театральная.


— Держите дома животных?


— У меня живет кошка Сильва. У внучки Влады — кот Черныш и хомяк Фома. 18 лет у нас жила дворняга Томи. Я всю жизнь на даче подбираю брошенных котов и собак, пристраиваю потом их в городе, объявления в газеты даю или раздаю знакомым. Дворняжку Мусю привезла в театр, она родила 11 щенков, я их тоже всех раздала. Муся до сих пор живет в театре, у нее домик настоящий. Она у нас на иждивении, на нее даже приказ написан: она охраняет территорию.





БЛИЦ


— Что читаете?



— Документалистику. Сейчас Судоплатова и Владимира Карпова. А вообще мой любимый писатель — Тургенев, поэты — Друнина и Рождественский.


— Какую музыку слушаете?


— Классическую. Люблю наш городской симфонический оркестр, это моя подпитка. Люблю народную музыку, романсы, лирические песни.


— Что вас огорчает?


— Подлость. Когда в глаза врут. И когда люди плохо относятся к работе: “Хорошо, сделаю”, но не делают.


— Когда последний раз плакали на спектакле?


— На “Поминальной молитве” в Ленкоме с участием Александра Абдулова и Евгения Леонова. Потряс спектакль “Без вины виноватые” в московском Малом театре. Очень было жалко Незнамова.


— Какую мечту не осуществили?


— Мечтала объездить все дворянские гнезда, где родились и творили писатели. Побывала на родине Лермонтова, Тютчева и Тургенева. Хотелось бы посетить заповедные места всех трех Толстых, Пушкина, Некрасова.


— О чем жалеете?


— О том, что наш театр пока не носит звание академического. А ведь мы первыми стали заслуженным коллективом Республики Беларусь, были зачинателями фестивального движения в стране. После наших “Славянских театральных встреч” появились фестивали в Бресте, Бобруйске, Могилеве и минская “Панорама”.





— Есть такая латинская пословица: “О вкусе спорить не надо, вкус надо иметь”. Вы всегда одеты со вкусом. А гардероб у вас большой?


— Достаточно большой. У меня нет сбережений, но к каждой премьере я старалась сшить новое платье. Муж как-то попытался пересчитать мои наряды, дошел до 150 и понял, что это бесполезная затея (смеется). Я никогда не пыталась следовать моде, неизменно предпочитаю классику. Люблю аксессуары, особенно броши и браслеты. Шарфы люблю.





— Отдых для вас — это…


— Моменты, когда я соединена с природой: лес, птицы и никого рядом. Люблю дачу и особенно августовские вечера, выхожу на крыльцо и вдыхаю запах, наполненный растениями и плодами, для меня это необыкновенный аромат. Люблю майские вечера в деревне, когда тихо-тихо и жужжат майские жуки над вербами. Еще очень люблю апрельское деревенское утро: выходишь из дому, повсюду ручейки и огромное пространство, залитое солнцем.


Нина Злыденко, Наталья Пригодич


Фото Олега Белоусова










0 Обсуждение Комментировать
Загрузка...