Вверх



Евгений Евтушенко: Не забывайте вашего поэта!

3091 0 05:23 / 20.05.2010
evtВо времена моего студенчества купить, а точнее “достать” книгу Евгения Евтушенко было практически невозможно. А уж встретиться с самим Евтушенко — что-то из области фантастики. Но даже самые фантастические мечты порой сбываются. Недавно не только посчаст­ливилось увидеть поэта наяву, но и пообщаться с ним на родине предков — в деревне Хомичи Калинковичского района.


З а добрый час до предполагаемого приезда у деревенской околицы собрались едва ли не все местные школьники и педагоги, жители Хомичей. Когда Евгений Александрович, опираясь на трость, вышел из машины, оказалось, что нет ничего величественного во всем его облике — высокий, худощавый, в синей рубахе навыпуск и цветастой кепке, он был скорее похож на местных мужиков. “Здравствуйте, родные!” — краткое приветствие сразу же расположило к общению живому и непринужденному. Поэт тепло расцеловался с уже немногочисленными, пришедшими на встречу родственниками, вспомнили тех, кого не стало. Заметно было, что не показное, а настоящее, глубокое родство связывает Евтушенко с жителями полесской деревушки, откуда его корни.
Евгений Александрович предлагает землякам почитать свои стихи. Начал с отрывка из поэмы “Мама и нейтронная бомба”. Голос его звучал уверенно, завораживающе, гипнотизируя искренностью чувств. В который раз читает именно эти строки, но и здесь, и позже в большом зале РДК не может сдержать слез, как, впрочем, и все слушатели. Толпа на окраине деревни, конечно же, привлекает внимание проезжающих. Люди выходили из автомобилей, кто-то узнавал возвышающегося над толпой поэта, удивляясь: неужели это сам Евтушенко на обочине дороги в полесской глубинке читает свои стихи?
— Я ношу в себе Калинковичи и весь мир в себе ношу, но все дело не в количестве стран, а в том, чем я дышу. Я дышу деревней Хомичи, где в засовах нет замков, где быть замкнутым не хочется, потому и я таков.
Хочется, чтобы эти мгновения длились как можно дольше. Ведь слушаем поэта, стихи которого переведены на 70 языков мира, возможно, самого известного из могучей кучки “шестидесятников”. Честь и совесть советской поэзии, одного из немногих, кто в условиях тоталитарного режима не поступался принципами. Достаточно вспомнить телеграмму Брежневу — протест против ввода советских войск в Чехословакию в 1968-м и стихотворение “Танки идут по Праге”, после чего последовало предложение лишить его гражданства. Позже, в 1984-м, он станет лауреатом Государственной премии СССР за поэму “Мама и нейтронная бомба”, но в 1993-м откажется от ордена Дружбы народов — в знак протеста против войны в Чечне.
Евтушенко известен также как режиссер, драматург, сценарист, поэт-песенник. Почетный член Американской и Европейской академий искусств, лауреат многих зарубежных литературных премий. Огромная популярность его — не только в выдающемся поэтическом даровании, но и в том врожденном чувстве гражданственности, которое неразрывно с чувством времени. Вот таков он, “просто очень обязательный отдаватель всех долгов”.
Понимая, что мои надежды на обстоятельное интервью с поэтом могут не сбыться, спешу задать хотя бы самые главные из заготовленных вопросов. Ответы на них, а также выступление перед зрителями в РДК — в основе этой публикации.

“И сроднились белорусинка
и сибиринка во мне”

— Евгений Александрович, как встретили Вас земляки-белорусы, понравилось ли на родной земле?
— Что значит понравилось, если здесь все родное? Это больше, чем “понравилось — не понравилось”. Если видишь на родине что-то не то, это особенно больно воспринимается, а если видишь что-то прекрасное, то вдвойне радостно. Должен сказать, что многое изменилось в хорошую сторону. Когда я в прошлом году приехал в Витебск на “Славянский базар”, просто не узнал город — настолько он похорошел. И Минск тоже стал красивее. Да что там Минск! В 70-х я впервые прилетел на вертолете в Хомичи с Андреем Макаенком и генералом белорусских ВВС, здесь не было дороги, а теперь вот асфальт, так что и Хомичи изменились к лучшему.
Вспоминаю мою белорусскую бабушку Ганну, с которой, бывало, выпивали по стаканчику вашего замечательного деревен­ского самогона — его специально пропускали через древесный уголь. Не знаю, делают ли так сейчас, но лучшего я не пробовал. Потом бабушка присылала мне его в закатанных трехлитровых банках. Я водку вообще не люблю, но эта пахла первичным продуктом — рожью, мукой из ларя, и я с удовольствием дегустировал.

“Поэт в России — больше, чем поэт”
— А в Америке? Каковы там роль и предназначение поэта в обществе? Легко ли вообще быть поэтом сегодня и писать об отношениях власти и народа?
— Думаю, это предназначение везде одинаково. В Америке тоже есть свои народные поэты. Например, Уолт Уитмен, который давно написал “Письмо русским” и призывал оба наших народа жить в мире и дружбе. Также, как и Роберт Фрост.
Большой поэт, большой писатель всегда воплощает в себе целый народ, он в каком-то смысле часть истории, исследователь ее. И даже если он не политический деятель, все равно в ответе за политику. Некоторые критики, и не только они, со мной не согласны: разве мало просто писать хорошие стихи? Да, мало! А строки из поэмы “Братская ГЭС” почему-то стали очень популярными, нередко их переиначивают, вкладывая совсем другой смысл. Кто-то придумал “Бюджет в России — больше, чем бюджет”, а одна из самых, на мой взгляд, удачных шуток — “Стакан в России — больше, чем стакан”.
— Много ли знают в Америке про Беларусь?
— Да как же не знают?! Еще как знают! Та же поэма “Мама и нейтронная бомба” переведена на английский язык. Так что знают и про историю партизанской войны в Беларуси, и про бабку Ганну, и про бабку Евгу, и про моего деда Ермолая Наумовича Евтушенко из Хомичей. Не все, конечно, знают, а самые любознательные. В Штатах есть хорошие историки, есть ветераны войны, которые уважают нас.
— Вы преподаете в университете. Отличаются ли американские студенты от наших?
— Вообще-то после школы и те, и другие знают очень мало. Причем в последнее время эта тенденция усиливается. Все меньше читают книг не по программе. Приходишь в компьютерную библиотеку — что в Америке, что у нас, а там сидят здоровенные битюги лет по восемнадцать-двадцать, и вместо того, чтобы читать серьезные книжки, играют в компьютерные игры для десятилетних. Это уже болезнь. Но есть и пытливая молодежь. Особенно, когда им преподает русский поэт, когда читают нашу литературу, они становятся другими. Ведь народ понимает любой другой народ через литературу. В Америке есть разные люди, и у них есть чему поучиться, но мы не всегда перенимаем лучшее. Вот вы взяли добрый пример — у вас хорошие дороги (смеется). А у нас в Сибири с дорогами совсем плохо, не проехать. И не говорите, что там климат суровый. На Аляске, у соседей, климат еще суровей, а дороги — не чета нашим.
И в американском образовании есть не лучшая тенденция, которую мы тоже перенимаем. Вот прежде самыми хорошими читателями были технари — инженеры. Помните, когда-то существовала дружба физиков и лириков? Сейчас же люди стали делиться по специализациям. Но большими специалистами даже в технике, науке могут стать только те, кто читает настоящую литературу. Без этого человек теряет тонкость души, понимание психологии другого человека. У нас же дошло до того, что абитуриентам на вступительных экзаменах отменили сочинение. А ведь только в сочинении человек может показать все свои знания, эрудицию, на что он способен вообще. Но все переходит в узкие рамки безликих вопросников, и мне это не нравится.
— Но как привить молодежи интерес к хорошей литературе?
— Конечно, заставить любить литературу невозможно, но вкус нужно развивать, поднимать культуру. Я уверен, что самое лучшее воспитание — это воспитание большой литературой и большим искусством. Мы потеряли хорошие традиции — публичные выступления перед различными аудиториями. Надо возвращать возможность общения писателя с читателями. В Америке действуют десятки лекционных бюро, которые и устраивают такие встречи. Вот это надо бы заимствовать.

“Великих книг у нас не стало.
Неужто ты рожать устала
пророков, русская земля?”

— Кого из современных русских и рус­скоязычных поэтов вы могли бы поставить на один уровень с вами — “шестидесятниками”?
— Давайте говорить честно. И не потому, что я хочу подчеркнуть достоинства своего поколения. Я говорю не только о себе. Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, Булат Окуджава, Римма Казакова… Таких поэтов давно не было и еще не родилось. Но, возможно, когда-нибудь появятся поэты столь же высокого уровня, при условии, что они будут отвечать формуле “Поэт в России — больше, чем поэт”. Но грош им цена, если захотят стать только поэтами, а еще и не заступниками народа, когда ему плохо. Думаю все же, лучшая молодежь будет читать наши книги, воспитываться на них и поймет, чем мы завоевали сердца читателей.
— А как Вы смогли их завоевать?
— Старался писать так, чтобы мои стихи были понятны простому крестьянину и не были примитивны для любого интеллигента. Это очень трудно, но все же что-то получалось. Давно, я был совсем еще юным, композитор Колмановский обратился ко мне с просьбой написать стихи на одну прекрасную мелодию: “За месяц напишешь?” Написал за день, а уже через несколько дней песню “Но нет любви хорошей у меня” исполнила по радио тогда еще никому неизвестная девушка из рабочей самодеятельности Люда Зыкина. И когда спустя несколько месяцев в Архангельской области женщины-поморки утверждали, что это народная песня, это был лучший для меня комплимент.
Писать хорошие стихи всегда трудно. Искусство поэзии не может быть массовым и не должно быть элитарным. Надо писать не только свою исповедь. Пусть это будет и исповедь других людей, изложенная твоими устами.

“Забыть о смертных —
смертный грех”

— Я родился в 1932 году, и во мне много всяких кровей. Может, поэтому меня интересует все человечество, и для него я пишу. По материнской линии мой прапрадед Иосиф Байковский, обедневший дворянин, был поляком. Женился на крепостной украинке, выкупив ее из крепостничества. Образованный человек не мог мириться с самодурством местного помещика и возглавил восстание против него. Жандармы жестоко расправились с повстанцами, уничтожили деревню, а жителей ее в кандалах сослали в Сибирь. Они дошли почти до Байкала, и мой предок там скончался. В Иркутской области на станции Зима создали поселение. Жили дружно, ничто не объединяет людей так сильно, как общие страдания.
Бабушка моя, дочь Василия Байковского, вышла замуж за белорусского крестьянина Ермолая Евтушенко. Моя мама Зинаида Ермолаевна Евтушенко поступила в Московский геолого-разведочный институт и там встретила отца — Александра Рудольфовича Гангнуса. Его отец, мой дед Рудольф Вильгельмович Гангнус, известный математик, походил из немцев-стеклодувов, бежавших от эпидемии холеры в Латвию. Они были настоящими художниками в своем деле.
Но до чего же причудливо сплетаются нити судьбы. Я недавно встречался с другим латышом, Раймондом Паулсом. И вот когда мы с ним разговорились, оказалось, что его предки тоже из Германии и тоже стеклодувы, приехавшие в Латвию и женившиеся на латышках. Неизвестно, были наши предки конкурентами или партнерами, но, безусловно, не могли не знать друг друга. А вот мы с Раймондом — партнеры. Когда-то он написал на мои слова песню “Дай Бог!”, а недавно у нас с ним состоялась премьера совместного диска из пятнадцати песен на мои стихи.

“Не сидел я, правда, в лагере — лагерь сам сидел во мне”
— Евгений Александрович, есть Ваш фильм “Похороны Сталина”, но есть и “хорошие” стихи о Сталине. Как понять это противоречие?
— Это ранние, почти детские еще стихи. Я рос вместе со временем и мои глаза на сталинские злодеяния открывались по мере того, как происходила эволюция в моем сознании. За те времена во мне живет не боль и обида, а память заставляет внушать молодежи: никогда не позволяйте вернуться в нашу страну чему-то подобному сталинизму. Вот недавно в Москве поднялась шумиха вокруг того, вывешивать ли портреты Сталина. Так вот, главное — не размещать его портреты в душе. Необразованность в собственной истории — это страшная болезнь современности.
Моя детская память начинается с 1937 года, страшного года, когда два с половиной миллиона человек было арестовано. В том числе и оба моих деда. Одного арестовали как врага народа, а второго по абсурдному обвинению за шпионаж в пользу Латвии. Это было ужасное время — война с собственным народом. Ведь накануне войны Красную армию Сталин оголил так, что дивизиями командовали лейтенантики. Доверился Гитлеру, а своим не доверял. В этом тоже часть его преступлений, которые не должны быть прощены, так же, как и жестокость по отношению к своему народу. Наших людей, в том числе и белорусов, в лагерях погибло неимоверное количество.
Мой расстрелянный в 1938-м дед Ермолай Наумович — полный георгиевский кавалер, был человек чапаевского склада, самородок, командовал дивизией. Позже, когда стали доступны архивы, мама познакомилась с обвинительными документами. Потом неделю лежала, не выходила из дома. Мне же сказала: “Женя, дай слово, что ты никогда не будешь заглядывать в эти бумаги. Я не верю ни одному слову из них. Их видимо так жестоко пытали, что сами не понимали, что подписывают”. Я выполнил обещание. Оба деда были реабилитированы. Рудольф Вильгельмович вернулся из лагеря совершенно сломленным. Спустя много лет один чиновник из хрущевского окружения рассказывал мне: “Мы так любили вашего деда Рудольфа Вильгельмовича!”. — “Как вы могли любить его в сороковом — сорок первом году?” — “Ну, как же? Его возили к нам, в школу НКВД, преподавать математику”. Боже! Что за времена были!
Мама была достойной дочерью своего отца. Во время войны выступала на фронте, под пулями, вместе с Константином Симоновым, Александром Фадеевым, Маргаритой Алигер. С концертной бригадой нашей армии дошла до Берлина, стала заслуженной артисткой России. Но не только в этом ее особенность. После войны мама писала письма Сталину, что надо открыть Кремль для детей, чтобы там была елка, выступали лучшие актеры. И она добилась своего. Заржавленные ворота Кремля были открыты для простого народа, там стали устраивать кремлевские елки. 

“Я люблю все народы —
Иркутщину, Гомельщину
и Оклахомщину.
А границ не люблю”

— Вы побывали в 96 странах, но почему уже долгие годы живете в США?
— Не верьте, когда говорят, что я эмигрировал в Америку. Я просто работаю там. Многие спрашивают, почему выбрал провинциальную Талсу. Думаю, что сердце народа лучше понимаешь в глубинке, а не в Москве. Так же, как и в Нью-Йорке, сложнее понять душу американского народа. Талса — индейский город, там всюду ходят настоящие ковбои. Многие из них пишут стихи и поют под гитару. Но самое главное, знают и любят наших бардов — Окуджаву и Высоцкого. Вот вам и ковбои.
Я считаю себя в какой-то мере послом России в Америке. Не политическим послом, а послом российской культуры. Ничто так, как культура и поэзия, не сближает народы. В октябре прошлого года в советском посольстве я получил от российско-американской культурной ассоциации замечательный подарок — за заслуги в деле взаимопонимания американского и русского народов. Это небольшая копия статуи Пушкина и американского классика Уолта Уитмена. Они жили в разное время, но российский скульптор совместил их: поэты обнимаются, как братья.
Я преподаю американским студентам русскую литературу и кино. Важно, чтобы они слышали это из первых уст. Мне так приятно, что им нравятся наши фильмы “Летят журавли”, “Холодное лето 53-го” с Папановым. Во времена холодной войны в Штатах напечатали запрещенный у нас роман Пастернака “Доктор Живаго”, когда самого писателя гнобили на его родине. Именно этот роман Пастернака и английский фильм, поставленный по нему, гораздо лучше, чем советский, способствовали тому, что в Америке стали открывать факультеты русского языка, переиздавать русскую и другие славянские литературы. Они поняли через роман, что в России живут не роботы, а хорошие, думающие, страдающие люди.
— Что для вас дружба, любовь?
— Любовь для меня — высшая свобода и в то же время наивысшая, полная и радостная зависимость, всецелое единение. Я всех своих женщин любил и люблю. Жена, которая моложе меня на тридцать лет, для меня как дочь и как мать, которых у меня нет. Но женщины только часть моего обожания — еще люблю книги, футбол и многое другое. Бывает, люди завидуют чьей-то любви и дружбе. Так завидовали нашей дружбе с Андреем Вознесенским, хотели нас поссорить. Иногда это удавалось. Но когда Андрей был уже серьезно болен, я прочитал в газете “Коммерсантъ” его замечательное письмо-поздравление мне. Куда же нам деться, если судьбы неразрывно связаны. Моя трагедия — сложные отношения с Бродским, но мало кто знал, что он был освобожден по моему письму. Случалось, меня просили подписать другие письма, но я не хотел даже знакомиться с ними, чтобы не изменить свое мнение о людях, уже подписавшихся.

“Кончаются войны
не жестом Фемиды,
а только когда, забывая обиды,
войну убивают в себе инвалиды”

— Ваш приезд в Беларусь в канун юбилея Победы не случаен?
— Наверное, не случаен. Я бы хотел, чтобы под знаком Великой Победы нашего великого народа мы чаще чувствовали плечом друг друга, души друг друга, чтобы мы не бросали, не предавали один одного и нас объединяло чувство общей цели. Надо помнить, что мы один народ, как и человечество должно помнить о том, что оно едино. Вы не представляете, как мне было приятно, когда на большой прием в нашем посольстве собрались выдающиеся деятели, руководители Соединенных Штатов, ветераны-американцы, которые в сорок пятом обнимались с нашими солдатами на Эльбе, как раз в такие же дни, когда проходит эта наша с вами встреча.
Всю жизнь я собирал картины известных мастеров. Я не настолько состоятельный, чтобы покупать их, но мне дарили свои картины за мои стихи Пикассо и Шагал, другие хорошие художники. Картины будут выставлены в музее, который я открываю в Москве. Там будет и выставка моих фотографий. Этот музей — мой подарок нашему народу. Я родился в СССР, и даже теперь Россия и Белоруссия для меня один народ. Не забывайте меня, вашего поэта, а я не забуду вас.


С поэтом общалась
Любовь ЛОБАН
Фото автора


0 Обсуждение Комментировать
Загрузка...