Настройки шрифта
По умолчаниюArialTimes New Roman
Межбуквенное расстояние
По умолчаниюБольшоеОгромное
Вверх


Судьба человека

3751 0 13:07 / 08.05.2014
В субботу 21 июня 1941 года отмечали регистрацию в сельсовете моего младшего брата, родившегося три месяца назад, веселье затянулось, и многие гости остались ночевать. В воскресенье большой компанией сели за поздний завтрак. Окна раскрыты, патефон играет «Рио-Риту», все расслаблены и договариваются пойти купаться. И вдруг в выходную безмятежность врывается по радио известие о начале войны.  

фото_скан 
Лука Романович Говорушко (справа) с женой Анастасией Сергеевной и ее братом Алексеем Шинкевичем, погибшим на Ленинградском фронте. 1933 год (фото из семейного архива Говорушко) 

Отец, отправив мать по соседям с этой ужасной новостью, вскрыл мобилизационный конверт. Когда мать вернулась, он уже упаковывал самое необходимое в небольшой фанерный чемодан.
В военном билете отца отмечено: служил в Красной Армии с 23 июня по 15 декабря 1941 года.
...В декабре сорок первого в лютый мороз постучался в дом молодой парень, назвался Игнатом, шофером из райпотребсоюза. Сказал, что привозил картофель в лагерь для военнопленных в Могилеве и встретил там Луку Романовича. Если бы тот не окликнул, никогда бы не узнал директора школы: черный, изможденный, видно раненый, потому что плохо передвигается. Пока машину разгружали, тот записку написал: вот прочитайте и сделайте так, как он просит. Дрожащими руками мама взяла сложенный вдвое клочок оберточной бумаги, развернула: «Найди литра четыре самогонки, сала и еще чего-нибудь, возьми у Якова паспорт, гражданскую одежду, валенки и поддевку. Приезжай в Могилев и с вокзала иди, куда укажет Игнат. В лагере спроси полицейского Охрименко, отдай ему половину самогонки и сала и скажи, что приехала за мной. Скорей, а то не дождусь...» Немцы в деревню заглядывали от случая к случаю и довольствовались курами и яйцами, по схронам с запасами продуктов не лазили, а потому довольно быстро удалось собрать по соседям 3 кило сала, несколько колец деревенской колбасы и кусок полендвицы. Самогонку как раз выгнал Яков, муж сестры Ганны. Она наполнила три резиновые грелки, заняв их у соседей. Потом нашла старый, но еще крепкий самотканый мешок, нашила на него несколько фальшивых заплат и соорудила большой рюкзак, обвязав вложенные в углы небольшие картофелины куском брезентовых вожжей. На дно положила старую мужнину поддевку, потом грелки с самогоном, валенки и штаны, потом сала и колбасы, потом, чтобы были под руками, две поллитровки с самогоном, завернутые в старый треух. Накрыла все связанным самой свитером и старым потертым пиджаком, сверху же аккуратно разложила несколько килограммов сохранившейся в соломе на чердаке ароматной антоновки. Мешок завязала куском шпагата, обвязав узел вожжами.

* * *

В детстве я не раз спрашивал отца: убил ли он хотя бы одного немца? Отвечал он, как говорят, уклониво: стрелял, а вот попадал ли — не знаю. Много позже понял: не хотел, чтобы дети знали, что убивал людей, пусть и в бою. Удивительное дело: за свою журналистскую карьеру я проинтервьюировал не один десяток участников и героев войны, но со стыдом должен признаться, что обстоятельного разговора на эту тему с отцом так и не получилось. Разбирая документы, когда его не стало, я обнаружил конверт с надписью «Эдику». В конверте оказались краткие воспоминания, написанные корявыми буквами человека, перенесшего инсульт, и озаглавленные «Война». С трудом я продирался не только через почерк, но и через смысл: в ряде слов были пропущены буквы, а в некоторых предложениях и слова. ...На грузовике их привезли в Рогачевский райвоенкомат, где каждому вручили предписание. Отец должен был заступить на должность политрука Гомельского военного госпиталя, однако госпиталь успели эвакуировать. Переночевав на вокзале, пошел в облвоенкомат, и его направили политруком 4-й дорожно-комендантской роты 80 дорожно-эксплуатационного полка 21-й армии. Срочно обмундировали в обычную солдатскую гимнастерку с офицерскими петлицами. После двухнедельной боевой подготовки на плацу одной из воинских частей вручили противогаз, пистолет, винтовку-трехлинейку и «путевку на тот свет» — целлулоидный пенальчик, в котором помещалась записка с фамилией, именем-отчеством, адресом и военкоматом, откуда призван. Его рота охраняла и обеспечивала движение на одном из участков шоссе Гомель — Минск и располагалась неподалеку от деревни Звонец. Из сводок было известно о жестоких боях под Могилевом, о том, что немцы заняли Рогачев и Жлобин, а потом были выбиты оттуда, что у них много танков, пушек и самолетов, которые уже бомбили Гомель. В конце июля под Звонец передислоцировались остатки двух полков 21-й армии, разбитых под Рогачевом и Жлобином. Когда от командования поступило устное указание лицам командного состава срезать с гимнастерок петлицы и нарукавные знаки, стало понятно, что противник вот-вот ринется на Гомель, а потом на Смоленск и Москву. В случае пленения офицеру лучше сойти за солдата.
«Страха в общем-то не было, — писал отец, — скорее ощущение спокойной обреченности. Иногда казалось, будто все это происходит не со мной. Но я почему-то знал, что не погибну...»
10 или 11 августа получили команду передислоцироваться на шоссе Гомель — Довск и заняли оборону в уже вырытых окопах примерно на середине этого участка, но ближе к Довску. В роте большинство тех, кого подобно ему мобилизовали из Гомельской и Могилевской областей. Вооружение — трехлинейки, немного гранат и бутылки с горючей смесью. Ранним утром 13 августа в расположение роты прибыли командир полка Андрианов с комиссаром. И как нарочно, вдали послышался треск мотоциклов и с позиций наших стрелковых полков началась стрельба в сторону Быхова. «Мы тоже стали стрелять в ту сторону, хотя никого не видели... И вдруг стали свистеть пули с тыла, со стороны Гомеля. Андрианов предположил, что стреляют наши и говорит: Говорушко, иди или ползи за сосонник и разведай, кто стреляет. Если наши, скажи, что мы еще здесь...» Он, пригнувшись чуть ли не до земли, побежал, но позади вдруг ухнуло и его — как бревном по пояснице. Упал, правой рукой дотянулся до поясницы, а там — все разорвано осколком, рука в крови... Кричит, зовет на помощь и сам не верит, что докричится. Но подползла медсестра Мария Игнатович, стала перевязывать. И опять ухнуло. «Говорят, снаряд в одну воронку два раза не падает, а вот Марию, когда она стояла на коленях надо мной, осколками ранило в обе ноги...» Видно, медсестра разворошила рану, когда заталкивала туда тампон и перевязывала, потому что от боли он потерял сознание. Очнулся тоже от боли, которую причиняли толчки телеги по ухабам — везли в тыл. Отвоевался, решил отец, в первом же бою ранило, да как! — чуть ли надвое не разорвало. Спустя несколько минут к телеге подбежали двое немцев, третий сидел на мотоцикле метрах в двадцати. Стало ясно, кто стрелял со стороны Гомеля — рота попала в окружение. Один из немцев почти с уверенностью выкрикнул:
Комиссар? — Нет, политрук! — ответил ездовой автоматически.
Показалось — это конец, так как уже знал, что Гитлер в начале июля издал приказ: комиссаров и евреев расстреливать на месте. Немец срывает с него пилотку... У отца с тридцати лет стали выпадать волосы, и он, как рассказывал, не хотел начесывать их остатки с виска на лысину, а потому с тех пор и до конца жизни брил голову наголо.
Зольдат! — кинул фриц напарнику, потом приказал развернуть лошадь и двигаться за мотоциклом.
Телега остановилась у гумна на окраине села Новый Кривск, занятого немецкой частью. Лошадь нем­цы выпрягли и забрали, ночевал в той же телеге. А утром привели четырех пленных красноармейцев и приказали уложить раненого на попону и доставить в расположенное за несколько километров село Петравичи. Там он провел два или три дня. Немцы делали попытку рассортировать пленных: тех, кто мог самостоятельно передвигаться, выстраивали в колонны и отправляли в Бобруйский лагерь военнопленных. Раненых грузили на машины и увозили в направлении Могилева. Спустя пять дней отец оказался в Могилевском лагере военнопленных — там его впервые за пять дней осмотрел пленный военфельдшер. Промыл рану бензином, перевязал бинтами, нарезанными из солдатских маек. «Тебе надо стараться скорее встать на ноги, иначе не выживешь, — посоветовал он. — Учись ходить через боль, хотя рана глубокая и болезненная, кость раздроблена, но нервы не задеты».

* * *

У мамы был выбор: ехать до Могилева из Красного Берега, но с пересадками, или из Рогачева напрямую. До Красного Берега ближе, всего семь километров, до Рогачева все двадцать. Она выбрала Рогачев, пусть идти дальше, но в поезд надо умудриться сесть лишь раз. Яков ее поддержал и посоветовал выйти из дома не позже пяти утра. Он спросил, что скажет полицаям или служащему станции, если спросят, куда направляется. И она рассказала придуманную вчера легенду: «Под Могилевом у двоюродной сестры два дня назад памёр муж, год болел, все гроши пошли на лекарства. Фрося осталась одна с тремя детьми, ни похоронить, ни поминки справить. Вот собрала усяго таго, что было, и выбралась в дорогу...»

* * *

Мама подошла к лагерю и увидела три ряда колючей проволоки, окружавшей огромную территорию, почти примыкавшую к Днепру. Через каждые 30 — 50 метров стояли будки с немецкими охранниками, вооруженными «шмайсерами», по углам вышки с пулеметами. За проволокой может двадцать, может тридцать огромных дощатых бараков, но люди, как муравьи, почему-то копошились снаружи — сновали туда-сюда, потирая руки от холода и хлопая себя по бокам. Некоторые стояли в длинных очередях у котлов, как она поняла, было время обеда. Несмотря на мороз, от лагеря исходило тошнотворное зловоние, отхожие места были практически открытыми. Какая же вонь здесь стояла в августовскую жару, подумала она. Долго ждала, пока из ворот лагеря, где ряды проволоки смыкались и были перекрыты шлагбаумом с немецкими охранниками, не выйдет русский полицай. Минут через двадцать к воротам подъехал грузовик, из которого первым делом выпрыгнули два молодых полицая с палками, а из кабины вышел немец с автоматом. Попросила позвать пана Охрименко. Отошла к березе, вынула из вещмешка заранее припасенную белую наволочку, переложила в нее две грелки с самогоном, два куска сала и виток колбасы, пару килограммов антоновки и стала ждать. Охрименко оказался кругломордым, рыжим мужиком ее возраста с просмоленными от курева усами, белесыми бровями и ресницами. «Кого хочешь забрать?» — «Лукаша Говорушку». — «Знаю, знаю коммуниста твоего, упартый, жить хочет». — «Что ты, какой он коммунист?» — «Не пужайся. Проговорился, что директором был в школе. А кто на такую должность беспартийного поставит?» Она спросила, где ей дожидаться мужа. «Переночуй у кого-нибудь в деревне, а завтра, как солнце поднимется, будь в том лесу, — он показал рукой туда, откуда она пришла. — Я их завтра выведу вроде бы за дровами, человек тридцать. Он будет последним, отстанет у леса. Переодень и на станцию. Если что — скажете, были, мол, в деревне на похоронах, сейчас к себе добираетесь». Утром до леса не дошла — добежала. Солнце только поднималось. Аж в жар бросило, когда увидела группу медленно бредущих к лесу со стороны лагеря людей. Уже потом разглядела: последний шел медленно, тяжело хромая на правую ногу и оглядываясь по сторонам. Догадалась, он. Прислонился к первой же сосне, а потом сел, медленно сползая по стволу. Идущие впереди стали оглядываться.
Быстрее, быстрее вперед, пусть подыхает, если идти не может! — закричал Охрименко не­злым охрипшим голосом, и военнопленные прибавили шаг.
Потом мама призналась мне, что, встретив отца в лесу, не узнала бы и испугалась: не лицо, а череп с остро торчащим носом, обтянутый желтой кожей, поросшей седыми патлами, свисающими и с висков, и с затылка. Только глаза в провалившихся глазницах были его, но их еще надо было разглядеть.

* * *

Отец ни разу мне не рассказывал о том, как жил в лагере. Матери только раз, тогда по пути из Дашковки в Рогачев. Сказал, что в лагере на территории бывшей МТС было может тысяч тридцать военнопленных, первое время бараков не хватало, жили в норах, которые рыли как звери. Около недели их ничем не кормили, ели кору с деревьев, траву, коренья, пили воду из Днепра. Иногда мест­ные жители перебрасывали через проволоку картошку, буханки хлеба. Потом стали давать баланду из картофельных очисток один раз в день. Немецкие врачи раненых не осматривали, перевязки делали сами, друг другу... В том отцовском письме о жизни в лагере тоже почти ничего не было. Лишь упоминание о том, что в ране одно время завелись черви, она будто зашевелилась, стала сильно чесаться. Он был в жуткой панике, мол, гниет заживо, но кто-то из старых вояк, прошедших еще Первую мировую, успокоил — черви, питаясь отмершими тканями, не дают ране воспалиться... И еще писал, что из лагеря бежал, «сговорившись с полицаем-украинцем и воспользовавшись «самоотверженной помощью жены, Анастасии Сергеевны Говорушко». Как будто не сыну писал, а представлял маму к награде... Остается только удивляться, как выжил отец в подобных условиях. Ему повезло и в другом. Поправившись дома, ушел в партизаны, где рядом с ним воевали хорошо знавшие его по довоенной работе люди. А потому после окончания Великой Отечественной ему восстановили все документы, что позволило избежать участи других выживших военнопленных — ГУЛАГа.

* * *

В начале 1942 года отец уже встал на ноги после ранения, но еще был слабым после дизентерии. Мама и близкие родственники, знавшие о появлении отца в деревне, старались держать это в тайне. Но об этой тайне первыми узнали партизаны, глубокой ночью постучали в дверь. Так он получил свое первое задание от партизан Рогачевской бригады имени Марусева. В течение недели требовалось узнать, в какой форме воюют власовцы, фамилии офицеров гестапо в районе и какого рода укрепления немцы возводят на Днепре у Рогачева. Сориентировали и на возможный источник этих сведений: в Рогачевской комендатуре переводчиком служил Давид Аркадьевич Раймер, молодой еще человек из семьи поволжских немцев, которого отец хорошо знал. До войны Давид работал старшим пионервожатым в деревне Рудня, а его отец конюхом в совхозе «Поболово». Из воспоминаний отца неясно, был ли Раймер уже связан с партизанами или отец сам должен был склонить переводчика к такому сотрудничеству. Отец пришел в Рогачев и постучался в дом Раймеров. В тот вечер они обо всем договорились, и нужные сведения связной получил на листке папиросной бумаги. Отец завернул листок в платок, которым перевязал щеку, будто бы из-за флюса. И таким образом пронес его через самое опасное место — усиленно охранявшийся мост через Друть. Почти год, до марта 1943-го, отец был связным между Давидом Раймером и партизанами 9-й брига­ды имени Кирова Могилевской области и отряда имени Марусева. В начале марта за ним приехали: немцам донесли, будто отец вербует деревенских мужиков в партизаны. По пути арестовали еще четверых — в том числе учителя географии Поболовской школы и бывшего председателя колхоза. В Красном Береге заперли в амбар, ничего не объяснив. Через несколько часов вызвали на допрос. Переводчиком оказался... Давид Раймер. У отца отлегло от сердца, когда его увидел. Оказывается, мать времени зря не теряла. Каким-то образом она успела сообщить Давиду Раймеру об аресте. Подробности допроса отец не приводит. По его словам, Раймер переводил не всегда то, что говорил он сам, а то, что надо было, чтобы спасти его самого и товарищей по несчастью. Насчет себя узнал слова «дезертир» и «кранк»... Как бы то ни было, всех отпустили. Арест, хотя и с хорошим концом, заставил партизан забрать отца в отряд. В бумагах отца я обнаружил справку из партархива Института истории партии при ЦК КПБ: «Говорушко Лука Романович с 2 апреля 1942 года по март 1943 года являлся связным партизанской бригады № 9 им. Кирова Могилевской области. С 14 марта 1943 года по июль 1944 года в вышеуказанной бригаде в должностях: с 14 марта 1943 — рядовой, с 14 сентября 1943 года — политрук роты, с 8 июня 1944 года — комиссар отряда 101 Кировской военно-оперативной группы Могилевской области. Зав. Сектором партархива Л. Аржаева».

* * *

Недавно я все же получил ответ на свой детский наивный вопрос к отцу: убил ли он хотя бы одного немца? В историческом архиве Беларуси разыскал наградные листы к медали «Партизану Отечественной войны I cтепени» партизан бригады № 9 имени Кирова Могилевской области, в том числе и на отца. «Говорушко Лука Романович до вступления в отряд добывал весьма ценные разведданные о расположении и передвижении немецких войск в 1942 году. 5.06.43 в составе взвода разбил четыре автомашины немцев, где было убито 17 гитлеровцев, много сожжено боеприпасов и обмундирования. 23.08.43 руководил ротой в бою по разгрому немецкого гарнизона в деревне Курганы, где было убито 34 немца. Большую работу проводил по воспитанию партизан. Ком. бригады В. Никитин. Комиссар В. Прудников. Начальник штаба Царапкин». Эдуард ГОВОРУШКО
Общество
водители.jpgнефтебурсервис1.jpg
речицанефть.jpg
0 Обсуждение Комментировать